пятница, 18 февраля 2011 г.

Viva la vie!



    Недавно состоялось мое знакомство с творчеством Германа Гессе. Теперь сама жалею, что так поздно взялась за классика мировой литературы. Особенно проникновенной мне показалась повесть "Последнее лето Клингзора" - нигде до сих пор я не встречала такой страстной жажды жить и любви к жизни, такого откровенного, почти животного и оттого еще более естественного неприятия смерти и страха перед ней. Не могу не привести несколько цитат.


   Он закрыл глаза и подумал о Джине и о зале с прачками. Бог ты мой, тысячи и тысячи вещей ждали, тысячи и тысячи чаш стояли неналитые! Не было на земле такой вещи, которую не стоило бы написать! Не было на свете такой женщины, которую не стоило бы любить! Почему существует время? Почему всегда только эта идиотская последовательность, а не бурная, насыщенная одновременность? Почему он лежит сейчас снова один в постели, как вдовец, как старик? Всю короткую жизнь напролет можно наслаждаться, можно творить, а поешь всегда только одну песню за другой, целиком симфония никогда не звучит одновременно всеми сотнями своих инструментов и голосов.


   Я хочу сказать вот что: этот день никогда не вернется, и кто его не вкусит, не выпьет, не насладится его вкусом и благоуханием, тому его во веки веков не предложат второй раз. Никогда солнце не будет светить так, как сегодня, оно находится на небе в определенном положении… Поэтому я хочу сейчас – ибо это приносит счастье – идти некоторое время слева от вас и нести ваш изумрудный зонтик, в свете которого моя голова будет походить на опал.


   Над островом, Робинзоном и Клингзором, над повестью и ее слушателями висела куполом белозвездная ночь, тихо, как дышат грудь и живот, вздымалась гора под деревьями, под домами, под ногами людей, лихорадочно-торопливо плясала по полушарию неба влажная луна, преследуемая звездами в дикой безмолвной пляске. Цепи звезд выстроились блестящей ниткой канатной дороги в рай. Девственный лес по-матерински верещал, первобытный ил дышал распадом и зачатием, ползла змея, полз крокодил, безбрежно разливался поток творений.


   Но ты на добром пути, если признаешься мне, если признаешься себе в каждом движении сердца. Только никакое движение не называй мелким, не называй недостатком! Хорошо, очень хорошо любое, и ненависть тоже, и зависть, и ревность, и жестокость. Ничем другим мы и не живем, кроме как нашими бедными, прекрасными, великолепными чувствами, и каждое, которое мы обижаем, - это звезда, которую мы гасим.


   Я изображаю перед вами прочность и бессмертие, это я-то, такой бренный, такой скептический, такой грустный, страдающий больше, чем все вы, от страха смерти. Июль сгорел, скоро сгорит август, внезапно дохнет на нас холодом из желтой листвы росистого утра великий призрак. Внезапно начнет мести над лесом ноябрь. Внезапно засмеется великий призрак, внезапно застынет у нас сердце, внезапно отвалится у нас от костей милая розовая плоть, завоет шакал в пустыне, хрипло запоет свою мерзкую песню стервятник…


   С ненавистью метнул он борозду парижской лазури под зеленый цыганский фургон. С горечью кинул кромку хромовой желтой на придорожные тумбы. С глубоким отчаянием положил киноварь в оставленный пробел, убрал требовательную белизну, кровоточа сражался за долговечность, взывал светло-зеленой и неаполитанской желтой к неумолимому Богу. Со стоном бросил больше синей на вялую пыльную зелень, с мольбой зажег более проникновенные огни на вечернем небе. Маленькая палитра, полная чистых, несмешанных красок светящейся яркости, - она была его утешением, его башней, его арсеналом, его молитвенником, его пушкой, из которой он стрелял в злобную смерть. Пурпур был отрицанием смерти, киноварь была насмешкой над тленьем. Хороши был у него арсенал, блестяще держался его маленький храбрый отряд, сияя, громыхали быстрые выстрелы его пушек. Ведь ничего не поможет, ведь всякая стрельба напрасна, а все-таки стрелять хорошо, это счастье и утешение, это еще жизнь, еще торжество.


среда, 16 февраля 2011 г.

Немного панка морозным днем


   И без того бодрое в преддверии весны настроение еще больше взбодрила музыка моей любимой группы The Offspring. Посему не могу удержаться и выкладываю несколько самых любимых моих песен. Парочка видео удручающего качества, но все равно выбрала именно их - настроение бушующей, восторженной толпы (как же жалко, что не попала на их московский концерт =(((((( ) куда важнее пикселей. =)























суббота, 12 февраля 2011 г.

Как надо жить



   Нашла в блоге у подруги картинку, которая как никакая другая отражает сейчас мое внутреннее состояние. Выглядит замечательно, но уже очень хочется выбраться из-за этой стены, перестать размышлять и начать просто, и желательно, не особенно рефлексируя ЖИТЬ!
   Вот каким, чисто ассоциативно, мне сейчас видится идеал, к которому буду стремиться. =)


пятница, 4 февраля 2011 г.

Слова, слова...



   На днях дочитала потрясающий сборник рассказов Татьяны Толстой "Женский день". Не могу не поделиться несколькими отрывками - примером чудесной, завораживающей и затягивающей как воронка прозы, от которой совершенно нет сил оторваться.

   Зимой дворники наклеивали на черное небо золотые звезды, посыпали толчеными брильянтами проходные дворы Петроградской стороны и, взбираясь по воздушным морозным лестницам к окнам, готовили на утро сюрпризы: тоненькими кисточками рисовали серебряные хвосты жар-птиц.


   Если обычно душа наша устроена на манер некоего темного лабиринта и всякое чувство, вбежав через один его конец, выскакивает с другого, смятенное и всклокоченное, и щурится от яркого света, и хочет, пожалуй, вернуться назад, то Женечкина душа представляла собой подобие гладкой трубы – безо всяких там закоулков, тупичков, тайничков или, боже упаси, кривых зеркал.


   Женечка раскрывала коробку, где бок о бок покоились важные монархические пирожные «наполеон» и «александр», а рядом лжедмитрием затесалось презренное песочное кольцо, вечный житель привокзальных буфетов, - никто не станет его есть, но Женечке и оно кажется прекрасным – румяное воплощение сытой, рассыпчатой мечты, снившейся ей в голодные, блокадные, еще не забытые ночи. 


   Мы не дослушивали ее длинные рассказы, и никто теперь не узнает, чем закончилась история немого мальчика; мы выбрасывали, не дочитав, подаренные ею книги, мы обещали приходить к Женечке в гости в ленинградскую квартиру и обманывали, и чем старше становились, тем больше находилось предлогов избежать ее холодного, одинокого дома. А когда все-таки приходили, как металась она от радости, как хватала нас, уже переросших ее на голову, маленькими сухими руками, как кидалась от стола к плите, где уже набирал силу яблочный пирог, как торопливо расправляла на круглом столе праздничную скатерть, крепко пристукнув ее сверху вазой, полной осенних роз!... А мы съев пирог, уходили, чувствуя неловкость и облегчение, и наслаждались осенним воздухом, посмеивались надо всем на свете, и вертели головами по сторонам, ожидая прихода любви, которая вот-вот должна была появиться, любви долгой и верной и совершенно необыкновенной. А та любовь, что смотрела нам вслед, прижавшись к стеклу, была слишком простой и будничной. Но Женечка, слава богу, об этом не догадывалась. И она страстно ждала нового лета, ждала встречи со старой дачей, с новыми цветами и с нами, ненаглядными.


  … Надвигается август, спускается вечер; спиной к нам, лицом к закату стоит черный лес, смотрит, как высоко над головой в апельсинных морях догорают жидкие алые острова. Вышла первая звезда. Подбирается ночная сырость. Женщины, сидящие на крылечках, натягивают подолы на колени, говорят тише, подняли темные лица к небесной тишине. Черный кот бесшумно выходит из черной травы, кладет на ступеньку черную мышку. Скоро погаснет последний небесный остров, с востока надвинется тьма, озеро глухо заговорит тяжелыми волнами; заворочается клубами, застонет, распрямляясь, дикий озерный ветер и понесется в безлюдные темные просторы – пригибать кусты, ронять созревшие семена, гнать колючие безымянные клубки по остывающим клеверным долинам, по нехоженым перелескам, и, загудев, взовьется к растревоженному небу, чтобы сдуть первый пучок слабых, мимолетных, соскальзывающих в бездну звезд. Скоро надо встать, вздохнуть, стряхнуть наваждение, протопать по старым доскам – и забренчат чашки, вспыхнет голубыми астрами газ, запоет вечерний чай, захлопают холодильники, и женщины, воротившись со звезд, уставятся еще бессмысленными, отсутствующими взглядами в их урчащее, полуосвещенное нутро, медленно опознавая контуры земных котлет или промерзшего, туповатого творога. 


   Василий Михайлович вклинился в толчею. Женщина, женщина, есть ли ты?.. Что ты такое?.. Высоко на вершине на сибирском дереве испуганно блестит глазами твоя шапка; корова в муках рожает дитя – тебе на сапоги; с криком оголяется овца, чтобы ты могла согреться ее волосами; в предсмертной тоске бьется кашалот, рыдает крокодил, задыхается в беге обреченный леопард. Твои розовые щеки – в коробках с летучей пыльцой, улыбки – в золотых футлярах с малиновой начинкой, гладкая кожа – в тюбиках с жиром, взгляд – в круглых прозрачных банках… Все предрешено, и в сторону не свернуть – вот что мучило Василия Михайловича. И жен не выбирают, они сами, неизвестно откуда взявшись, возникают рядом с вами, и вот вы уже бьетесь в сетях с мелкими ячейками, опутаны по рукам и ногам, и вас, стреноженного, с кляпом во рту, обучают тысячам тысяч удушающих подробностей преходящего бытия, ставят на колени, подрезают крылья, и тьма сгущается, а солнце и луна все бегут и бегут, догоняя друг друга, по кругу, по кругу, по кругу.
Василию Михайловичу открылось, чем чистить ложки и какова сравнительная физиология котлеты и тефтели; он помнил наизусть печально короткий срок жизни сметаны, и в его обязанности входило уничтожить ее при первых же признаках начинающейся агонии; он знал месторождения мочалок и веников, профессионально различал крупы, держал в голове все залоговые цены на стеклянную посуду и каждую осень протирал оконные стекла нашатырем, чтобы в корне уничтожить морозные вишневые сады, что собирались вырасти к зиме.


Времени вопреки



     Вчера в метро наблюдала чудесную картину. Причем не сразу сообразила, чем именно она чудесна. В вагон вошла очень пожилая дама, села рядом со мной, достала из сумки небольшую книгу и углубилась в чтение. Есть у меня одна вредная привычка - если я вижу какой-то текст, то автоматически начинаю его читать. Тут уж ничего не поделаешь – так повелось с тех пор, как мне растолковали, что собой представляют слоги и слова. =) Когда вы слышите высокопарное «Чтение – моя страсть», не делайте гримасы, оно и вправду бывает именно так. Так вот – естественно, я бросила взгляд на книгу, открытую соседкой. Это была хрестоматия по истории архитектуры, притом написанная явно не для любителей, а для специалистов. И вот тут я и обрадовалась: какая эта дама молодец - несмотря на весьма солидный возраст, не отказывается от возможности узнать что-то новое! 


   Не раз и не два люди намного старше меня признавались: с каждым годом чтение, пусть даже и не научной, а вполне себе художественной литературы, дается им все тяжелее. Все чаще рука тянется не к новой, еще не открытой и не познанной книге, а к старой, проверенной временем, зачитанной до дыр классике, чтобы снова и снова глаза пробегали по строкам, которые уже знаешь наизусть. Новые же книги каждым годом воспринимать все труднее. Много раз выслушивала подобные признания, и очень боюсь, что и меня не минует чаша сия. Оттого с еще большим уважением посмотрела на случайную попутчицу – я тоже хочу, не взирая на цифры в паспорте, всегда быть открытой новому!