среда, 13 октября 2010 г.

Венец творения





Человеку слишком хочется видеть себя центром мироздания; чем-то таким, что по самой своей сути не принадлежит остальной природе, а противостоит ей как нечто иное и высшее. Упорствовать в этом заблуждении – для многих людей потребность.
Конрад Лоренц




 
    Меня всегда бесконечно удивляли люди, которые, полностью отрицая свою связь с природой, преемственность и т.п. смело величали человека венцом творения. С первого курса спорила с преподами, которые, в большинстве своем, придерживались точки зрения отечественной психологии, гласившей: не осталось в человека ничего животного, мы - существа социальные, а уж инстинктов в нас нет и подавно. Ну ведь не правда же!!!


    Фрейда я впервые прочитала в 12 лет, и меня сразу охватило два чувства – ощущение, что все это правда, и страх… Потому что это все правда. =) А значит, жизнь легкой быть не обещает. Недавно закончила читать потрясающую книгу Конрада Лоренца «Агрессия», в которой он с ювелирной точностью демонстрирует все точки соприкосновения человеческой природы и животной, а также тот элементарный факт, что ИНСТИНКТЫ У ЧЕЛОВЕКА ЕСТЬ. =) Не могу не привести несколько цитат. Особенно меня заинтересовал пример с явно выраженным неврозом навязчивых состояний, который великий этолог наблюдал у одной из гусынь. С этим неврозом наверняка сталкивались все – не на своем примере, так у кого-то из близких. Самый яркий пример – потрясающий Джек Николсон в фильме «Лучше не бывает». Мне далеко за примерами ходить не надо – моя ворона тоже демонстрирует подобное навязчивое и кажущееся поначалу бессмысленное поведение. =)



   Когда в недельном возрасте гусыня была уже вполне в состоянии взбираться по лестнице, я попробовал не нести ее к себе в спальню на руках, как это бывало каждый вечер до того, а заманить, чтобы она шла сама. Серые гуси плохо реагируют на любое прикосновение, пугаются, так что по возможности лучше их от этого беречь. В холле нашего альтенбергского дома справа от центральной двери начинается лестница, ведущая на верхний этаж. Напротив двери – очень большое окно. И вот, когда Мартина, послушно следуя за мной по пятам, вошла в это помещение, - она испугалась непривычной обстановки и устремилась к свету, как это всегда делают испуганные птицы; иными словами, она прямо от двери побежала к окну, мимо меня, а я уже стоял на первой ступеньке лестницы. У окна она задержалась на пару секунд, пока не успокоилась, а затем снова пошла следом – ко мне на лестницу и за мной наверх. То же повторилось и на следующий вечер, но на этот раз ее путь к окну оказался несколько короче, и время, за которое она успокоилась, тоже заметно сократилось. В последующие дни этот процесс продолжался: полностью исчезла задержка у окна, а также впечатление, что гусыня вообще чего-то пугается. Проход к окну все больше приобретал характер привычки, - и выглядело прямо-таки комично, когда Мартина решительным шагом подбегала к окну, там без задержки разворачивалась, так же решительно бежала назад к лестнице и принималась взбираться на нее. Привычный проход к окну становился все короче, а от поворота на 180 градусов оставался поворот на все меньший угол. Прошел год – и от всего пути остался лишь один прямой угол: вместо того, чтобы прямо от двери подниматься на первую ступеньку лестницы у ее правого края, Мартина проходила вдоль ступеньки до левого края и там, резко повернув вправо, начинала подъем.



   В это время случилось, что однажды вечером я забыл впустить Мартину в дом и проводить ее в свою комнату; а когда наконец вспомнила о ней наступили уже глубокие сумерки. Я заторопился к двери, и едва приоткрыл ее – гусыня в страхе и спешке протиснулась в дом через щель в двери, затем у меня между ногами и, против своего обыкновения, бросилась к лестнице впереди меня. А затем она сделала нечто такое, что тем более шло вразрез с ее привычкой: она уклонилась от своего обычного пути и выбрала кратчайший, то есть взобралась на первую ступеньку с ближней, правой стороны и начала подниматься наверх, срезая округление лестницы. Но тут произошло нечто поистине потрясающее: добравшись до пятой ступеньки, она вдруг остановилась, вытянула шею и расправила крылья для полета, как это делают дикие гуси при сильном испуге. Кроме того, она издала предупреждающий крик и едва не взлетела. Затем, чуть помедлив, повернула назад, торопливо спустилась обратно вниз, очень старательно, словно выполняя чрезвычайно важную обязанность, пробежала свой давнишний дальний путь к самому окну и обратно, снова подошла к лестнице – на этот раз «по уставу», у самому левому краю, - и стала взбираться наверх. Добравшись снова до пятой ступеньки, она остановилась, огляделась, затем отряхнулась и произвела движение приветствия. Эти последние действия всегда наблюдаются у серых гусей, когда пережитый испуг уступает место успокоению. Я едва верил своим глазам. У меня не было никаких сомнений по поводу интерпретации этого происшествия: привычка обратилась в обычай, который гусыня не могла нарушить без страха. 




   Этнолог, услышав мой рассказ, сразу вспомнил бы о так называемом «магическом мышлении» многих первобытных народов, которое вполне еще живо и у цивилизованного человека. Оно заставляет большинство из нас прибегать к унизительному мелкому колдовству вроде «тьфу-тьфу-тьфу!» в качестве противоядия от «сглаза» или придерживаться старого обычая бросать через левое плечо три крупинки из просыпанной солонки и т.д., и т.п.


   Наконец, психиатру и психоаналитику описанное поведение животных напомнит навязчивую потребность повторения, которая обнаруживается при определенной форме невроза – «невроз навязчивых состояний» - и в более или менее мягких формах наблюдается у очень многих детей. Я отчетливо помню, как в детстве внушил себе, что будет ужасно, если я наступлю не на камень, а на промежуток между плитами мостовой перед Венской ратушей. … Все эти явления тесно связаны одно с другим, потому что имеют общий корень в одном и том же механизме поведения, целесообразность которого для сохранения вида совершенно несомненна. Для существа, лишенного понимания причинных взаимосвязей, должно быть в высшей степени полезно придерживаться той линии поведения, которая уже – единожды или повторно – оказывалась безопасной и ведущей к цели. Если неизвестно, какие именно детали общей последовательности действий существенны для успеха и безопасности, то лучше всего с рабской точностью повторять ее целиком. Принцип «как бы чего не вышло» совершенно ясно выражается в уже упомянутых суевериях: забыв произнести заклинание, люди испытывают страх.


   Даже когда человек знает о чисто случайном возникновении какой-либо привычки и прекрасно понимает, что ее нарушение не представляет ровно никакой опасности… возбуждение, бесспорно связанное со страхом, вынуждает все-таки придерживаться ее, и мало-помалу отшлифованное таким образом поведение превращается в «любимую» привычку.




   Когда Джордано Бруно сказал людям, что они вместе с их планетой – это всего лишь пылинка среди бесчисленного множества других пылевых облаков, - они сожгли его. Когда Чарлз Дарвин открыл, что они одного корня с животными, они бы с удовольствием прикончили и его; попыток заткнуть ему рот было предостаточно. Когда Зигмунд Фрейд попытался проанализировать мотивы социального поведения человека и объяснить его причинность…его обвинили в нигилизме, в слепом материализме и даже порнографических наклонностях. Человечество препятствует самооценке всеми средствами; и поистине уместно призвать его к смирению – и всерьез попытаться взорвать эти завалы чванства на пути самопознания. 


2 комментария:

  1. представляю, как много он бы мог рассказать про хорьков (ну если бы они у него жили :) )

    ОтветитьУдалить
  2. Да, человечество, скорее всего, просто не готово было бы узнать ТАКОЕ! =)))

    ОтветитьУдалить